ЗАГАДКА СМЕРТИ ГЕНЕРАЛА СКОБЕЛЕВА

Вступление

основатель и главный редактор
российской общевузовской газеты «Вузовский вестник»/

Сегодня, когда много говорят о бережном отношении к своей истории, памятникам культуры, думается, пришло время найти место и средства для восстановления памятника народному герою Михаилу Дмитриевичу Скобелеву, чтобы не краснеть ни перед потомками, ни перед болгарами, которые в отличие от нас свято берегут скобелевские мемориалы.

Текст статьи

Аксаков полагал, что главный враг — радикалы, борьбу которых он понимал как «преступление против народа, посягательство на изменение исторического народного строя». Радикальные идеи он связывал с «западным влиянием» и распространением образования, лишённого нравственного начала.
Андрей ШолоховАксаков обвинял либералов в том, что они являются «отцами нигилизма», проводят «антирусскую политику», старался убедить правительство в необходимости принять славянофильскую политическую программу. Сблизившись с Игнатьевым, Аксаков настойчиво внушал министру мысль о необходимости созыва Земского собора. В этом его поддерживала жена — А.Ф. Аксакова, дочь известного русского поэта Ф.И. Тютчева.
Прислушивался Михаил Дмитриевич и к голосу М.Н. Каткова, активно призывавшего со страниц своей газеты «Московские ведомости»: «Будем прежде всего русскими, верными духу нашего отечества, и откажемся от воздухоплавательных опытов в правительственном деле».
Отметим, что это писал человек, ранее близкий В.Г. Белинскому, А.И. Герцену, М.А. Бакунину, но затем, видимо, под впечатлением эксцессов русского нигилизма перешедший на правый фланг журналистики и призывавший к «твёрдой власти» и даже выступавший против славянофильского проекта Земского собора.
Разумеется, не все взгляды Аксакова и Каткова разделял Скобелев. Он отвергал крайности славянофильской концепции, в частности критику петровской реформы. Не принимал катковскую позицию по Польше. Михаил Дмитриевич решительно осуждал польские разделы: «Завоевание Польши я считаю братоубийством, историческим преступлением. Правда, русский народ был чист в этом случае. Не он совершил преступление, не он и ответственен. Во всей нашей истории я не знаю более гнусного дела, как раздел Польши между немцами и нами. Это Вениамин, проданный братьями в рабство! Долго ещё русские будут краснеть за эту печальную страницу из своей истории. Если мы не могли одни покончить с враждебной нам Польшей, то должны были приложить все силы, чтобы сохранить целостным родственное племя, а не отдавать его на съедение немцам».

В наибольшей степени взгляды Скобелева и славянофилов смыкались на отношении к Берлинскому конгрессу — конференции великих держав, проходившей в июне 1878 года в Берлине под председательством Бисмарка и в значительной степени лишившей Россию плодов её победы в русско-турецкой Войне 1877-1878 годов. Добровольный отказ от успехов, завоёванных кровью русских солдат, Михаил Дмитриевич называл позором России. «Уже под Константинополем, — писал он, — слишком для многих из нас было очевидно, что Россия должна обязательно заболеть тяжёлым недугом нравственного свойства, разлагающим, заразным. Опасение высказывалось тогда открыто, патриотическое чувство, увы, не обмануло нас… Наша „крамола“ есть, в весьма значительной степени, результат того почти безвыходного разочарования, которое навязано было России мирным договором, незаслуженным ни ею, ни её знамёнами»
Как и славянофилы, Михаил Дмитриевич мечтал о полном освобождении славян и объединении их под эгидой России на основе общности крови, веры, языка и культуры. В противодействии Англии, Австро-Венгрии и Германии усилению российского влияния на Балканах он видел подтверждение того, что «кривде и наглости Запада по отношению к России и вообще Европе Восточной нет ни предела, ни меры».
Как только Михаилу Дмитриевичу предоставился случай заявить о своих воззрениях, он сразу же им воспользовался.

 

 

ДЕМАРШ НА БАНКЕТЕ

Москва. Открытие памятника генералу М.Д. Скобелеву на Тверской площади, 1912, скульптор П.А. СамоновВ январе 1881 года перед банкетом в годовщину взятия туркменской крепости Геок-Тепе Михаил Дмитриевич в беседе с И.С. Аксаковым сказал, что «12-го в Петербурге состоится банкет, где намерен произнести речь и воззвать к патриотическому чувству России в пользу славян, против которых вооружаются в настоящее время мадьяры».
Действительно, 12 января на банкете в ресторане Бореля в Петербурге, устроенном в честь первой годовщины со дня штурма Геок-Тепе, М.Д. Скобелев взял слово. В частности, он сказал: «Великие патриотические обязанности наше железное время налагает на нынешнее поколение. Скажу, кстати, господа: тем больнее видеть в среде нашей молодёжи так много болезненных утопистов, забывающих, что в такое время, как наше, первенствующий долг каждого — жертвовать всем, в том числе и своим духовным я, на развитие сил отечества…
Опыт последних лет убедил нас, что если русский человек случайно вспомнит, что он благодаря своей истории все-таки принадлежит к народу великому и сильному, если, Боже сохрани, тот же русский человек случайно вспомнит, что русский народ составляет одну семью с племенем славянским, ныне терзаемым и попираемым, тогда в среде известных доморощенных и заграничных иноплеменников поднимаются вопли негодования, и этот русский человек, по мнению этих господ, находится лишь под влиянием причин ненормальных, под влиянием каких-нибудь вакханалий. Вот почему прошу позволения опустить бокал с вином и поднять стакан с водою.
И в самом деле, господа, престранное это дело, почему нашим обществом и отдельными людьми овладевает какая-то странная робость, когда мы коснёмся вопроса, для русского сердца вполне законного, являющегося естественным результатом всей нашей 1000-летней истории. Причин к этому очень много, и здесь не время и не место их подробно касаться, но одна из главных — та прискорбная рознь, которая существует между известною частью общества, так называемой нашей интеллигенцией, и русским народом. Господа, всякий раз, когда Державный Хозяин русской земли обращался к своему народу, народ оказывался на высоте своего призвания и исторических потребностей минуты; с интеллигенцией же не всегда бывало то же — и если в трудные минуты кто-либо банкротился перед царём, то, конечно, та же интеллигенция. Полагаю, что это явление вполне объяснимое: космополитический европеизм не есть источник силы и может быть лишь признаком слабости. Силы не может быть вне народа, и сама интеллигенция есть сила только в неразрывной связи с народом.
Господа, в то самое время, когда мы здесь радостно собрались, там, на берегах Адриатического моря, наших единоплеменников, отстаивающих свою веру и народность, именуют разбойниками и поступают с ними, как с таковыми!.. Там, в родной нам славянской земле, немецко-мадьярские винтовки направлены в единоверные нам груди…
Я не договариваю, господа… Сердце болезненно щемит. Но великим утешением для нас — вера и сила исторического призвания России.
Провозглашаю, господа, от полноты сердца тост за здоровье государя императора!»
Речь вызвала широкую огласку, и правительство Австро-Венгрии высказало своё неудовольствие, расценивая слова Скобелева как вмешательство во внутренние дела империи. Александр III также неодобрительно отнёсся к высказываниям «белого генерала». Министр иностранных дел Гире принёс австрийскому правительству «изъявления своего сожаления по поводу этой застольной речи Скобелева». В «Правительственном вестнике» было опубликовано соответствующее разъяснение, а генералу предложили незамедлительно взять заграничный отпуск.
Выступление в ресторане Бореля было, вне сомнений, заранее обдуманным демаршем. Об этом свидетельствуют не только воспоминания А.Ф. Тютчевой о состоявшемся накануне разговоре Скобелева с Аксаковым, но и другие данные. В руках Н.Н. Кнорринга был черновик речи, написанный рукой генерала. В нем набросаны тезисы, наиболее острые места выступления и даже сделаны пометки о том, когда следует взять в руку вместо бокала с вином стакан с водой.
Вполне вероятно, что в написании этой речи приняли участие И. С. Аксаков и граф Н.П. Игнатьев. Во всяком случае в дневнике бывшего военного министра Д.А. Милютина есть такая запись: «Наконец, третий рассказ — будто бы после смерти Скобелева при разборе бумаг, оставшихся в его кабинете в Минске (где корпусные квартиры 4-го корпуса), нашли черновики политических речей, произнесённых Скобелевым в Петербурге и Париже, с пометками рукою Игнатьева. Все это странно, но не лишено вероятности».
В выступлении Скобелева на первый взгляд кажутся странными резкие нападки на интеллигенцию, противопоставление её русскому народу, особенно в устах человека высокой культуры, великолепно знавшего литературу и искусство, прекрасно владевшего европейскими языками. Однако смысл этих нападок станет понятен, если мы вспомним о разгоревшейся в то время борьбе славянофилов и западников за пути дальнейшего развития России. Критика относилась к той части интеллигенции, которая была чужда русскому народу, презирала его, ориентируясь лишь на западные ценности и революцию по европейскому образцу.
После этого нашумевшего события в ресторане Бореля граф Валуев записал в своём дневнике: «Генерал Скобелев произнёс на ахалтекинском обеде невозможную речь. Он начинает походить на испанского генерала, с будущим пронунсиаменто (В Испании и странах Латинской Америки государственный переворот. — Авт.) в кармане». Любопытно, что Скобелева друзья часто шутливо называли «генерал от пронунсиаменто», о чем Валуев, конечно, знать не мог. Такое совпадение наводит на размышление, возможно, сам Михаил Дмитриевич считал, что история предназначает ему соответствующую политическую роль.
В конце января 1882 года, взяв по настоянию правительства заграничный отпуск, М.Д. Скобелев отправился в Париж, где у него было много друзей.
По пути он встретился со своим старым приятелем В.В. Верещагиным, который оставил очень любопытное воспоминание о состоявшемся разговоре. В частности, он записал: «Последний раз виделся я с дорогим Михаилом Дмитриевичем в Берлине, куда он приехал после известных слов в защиту братьев-герцеговинцев, сказанных в Петербурге.
Во время этого последнего свидания я крепко журил его за несвоевременный, по мнению моему, вызов австрийцам, он защищался так и сяк, и, наконец, как теперь помню, это было в здании панорамы, что около Генерального штаба, осмотревшись и убедившись, что кругом нет «любопытных», выговорил:
— Ну, так я тебе скажу, Василий Васильевич, правду, — они меня заставили, кто они, я, конечно, помолчу.
Во всяком случае он дал мне честное слово, что более таких речей не будет говорить…».
Кого же опасался такой храбрый и волевой человек, каким был М.Д. Скобелев, и почему он очень скоро нарушил слово, данное В.В. Верещагину, выступив с ещё более резким заявлением?
На этот счёт существует версия, что на известного генерала оказывали давление французские масоны, стремившиеся помешать сближению России с Австро-Венгрией и Германией и подтолкнуть её на союз с Францией. Насколько это предположение верно, судить читателю, мы же изложим факты, которые приводят его сторонники.
В то время одним из руководителей масонской ложи «Великий Восток» был премьер-министр Франции Леон Гамбетта. С ним и его помощницей госпожой Жульеттой Адам Скобелев неоднократно встречался в Париже. Во всех поездках генерала неизменно сопровождал бывший гувернёр Жирарде. Поговаривали, что он играл при Скобелеве ту же роль, что некогда масон Шварц при известном просветителе Н.И. Новикове. Имеются свидетельства, что масонами были близкие друзья Михаила Дмитриевича, например писатель В.И. Немирович-Данченко и полковник А.Н. Куропаткин.
Вообще о влиянии масонов на происходившие в России исторические процессы сегодня говорят много. В связи с чем сделаем небольшое отступление и расскажем об этом движении.
Масоны — это элитарная политическая надпартийная организация. её члены называют себя «строителями всемирного храма царя Соломона», ссылаясь на строительство храма бога Яхве в древнем Иерусалиме. На связь масонства с религией древних евреев указывает и общность символики (звезда, семисвечник и т. д.). Кроме того, как отмечают некоторые авторы, высшие степени масонской пирамиды могут занимать лишь левиты — потомки древней еврейской секты служителей храма Соломона.
Возникновение современного масонства относится к XVII веку. Своё название масоны заимствовали у средневековых цехов строителей (по-английски «масон» означает «каменщик»), переосмыслив его в мистическом духе.
Политическая роль масонства никогда не была однозначной. В Англии, США, Германии они быстро превратились в консервативную силу. Во Франции, Италии, Испании и России долгое время выступали с антифеодальных позиций. Лозунг Французской революции 1789 года «Свобода, равенство, братство!» первоначально принадлежал одной из масонских лож.
Начиная с XVIII века масонство довольно широко распространилось в среде российского дворянства. Достаточно сказать, что масонами были уже упоминавшийся нами Н.И. Новиков, фельдмаршал М.И. Кутузов, декабристы П.И. Пестель, С.П. Трубецкой, С.Г. Волконский, А.Н. Муравьев и другие известные личности. Как считают некоторые историки, посвящёнными в масонские тайны были некоторые российские самодержцы, не говоря уже о представителях высшей, особенно либеральной, бюрократии.
Во времена М.Д. Скобелева интерес к масонству в русском образованном обществе был велик. Об этом свидетельствует, в частности, появление в 1880 году романа А.Ф. Писемского «Масоны». Русская публицистика систематически знакомила с новостями в масонском движении на Западе, ролью масонов во главе с Дж. Гарибальди в борьбе за объединение Италии, событиями, происходившими во французских ложах.
Кстати, Франция стала той страной, откуда масонское влияние активнее всего проникало в среду российских либералов-западников. Гораздо в меньшей степени были подвержены ему славянофилы, но встречались масоны и среди них, что, очевидно, объясняется гибкостью политики этой, в общем-то, космополитической организации, которая использовала для усиления своего влияния и патриотические лозунги.
Немало российских либералов было вовлечено как во французские масонские ложи, так и в ложи, специально созданные для русских. Писатель А. В. Амфитеатров рассказывал о трех торжественных заседаниях такой ложи «Космос», посвящённых чествованию Е.В. де Роберти и уже не раз упоминавшегося близкого к Скобелеву писателя В.И. Немировича-Данченко.
Долгое время масоны отрицали свою политическую деятельность. Откровенное признание прозвучало в 1886 году со страниц официального масонского бюллетеня: «Одно время существовало не столько правило, сколько простая формальность заявлять, что масонство не занимается ни вопросами религии, ни политикой. Под давлением полицейских предписаний мы были вынуждены скрывать то, что является нашей единственной задачей…»
Несомненно, именно политические интересы являлись причиной того, что французское масонство охотно открывало двери своих лож для выходцев из России, многие из которых искренне стремились с помощью этой организации изменить мир к лучшему. Правда, между российскими масонами и их западными коллегами высоких степеней посвящения уже тогда существовали глубокие противоречия.
Не исключено, что действительно масоны попытались использовать такую популярную в России личность, как М.Д. Скобелев, в своих интересах, зная его беспокойство за судьбу славянских, балканских народов и тревогу, вызванную милитаризацией Германии.
Но как бы там ни было, прошло меньше месяца после петербургского выступления «белого генерала», а он опять, на сей раз в Париже, произнёс речь, вызвавшую громкий политический скандал.
«Господин первый консул»
В начале февраля произошла восторженная встреча М.Д. Скобелева с жившими в Париже сербскими студентами, которые 5 числа преподнесли ему благодарственный адрес. Обращаясь к ним с ответной речью, Михаил Дмитриевич, в частности, заявил: «Мне незачем говорить вам, друзья мои, как я взволнован, как я глубоко тронут вашим горячим приветствием. Клянусь вам, я подлинно счастлив, находясь среди юных представителей сербского народа, который первый развернул на славянском востоке знамя славянской вольности. Я должен откровенно высказаться перед вами — я это сделаю.
Я вам скажу, я открою вам, почему Россия не всегда на высоте своих патриотических обязанностей вообще и своей славянской миссии в частности. Это происходит потому, что как во внутренних, так и во внешних своих делах она в зависимости от иностранного влияния. У себя мы не у себя. Да! Чужестранец проник всюду! Во всем его рука! Он одурачивает нас своей политикой, мы жертва его интриг, рабы его могущества. Мы настолько подчинены и парализованы его бесконечным, гибельным влиянием, что если когда-нибудь, рано или поздно, мы освободимся от него, — на что я надеюсь, — мы сможем это сделать не иначе как с оружием в руках!
Если вы хотите, чтобы я назвал вам этого чужака, этого самозванца, этого интригана, этого врага, столь опасного для России и для славян… я назову вам его.
Это автор „натиска на Восток“ — он всем вам знаком — это Германия. Повторяю вам и прошу не забыть этого: враг — это Германия. Борьба между славянством и тевтонами неизбежна».
На другой день Скобелев принял в своей квартире корреспондента одной из французских газет Поля Френсэ, в беседе с которым он вновь подтвердил свою политическую позицию, сказав: «Я действительно произнёс речь, вызвавшую некоторую сенсацию, и вот я только что получил от моего адъютанта следующую выдержку из газеты:
Государь император только что дал одному из строящихся на Каспийском море судов имя «Генерал Скобелев». Оказание мне этой чести, крайне редкой, доказывает, что я отнюдь не вне милости и что, следовательно я нахожусь здесь по своей доброй воле. Но если бы моя откровенность и сопровождалась неприятными для меня последствиями, я все-таки продолжал бы высказывать то, что я думаю Я занимаю независимое положение — пусть меня только призовут, если возникнет война, остальное мне безразлично. Да, я сказал, что враг — это Германия, я это повторяю. Да, я думаю, что спасение в союзе славян — заметьте, я говорю славян — с Францией».
Речь перед сербскими студентами вызвала отклик во всей Европе, быстро докатившийся до берегов Невы. После её появления в печати русский посол в Париже князь Орлов тут же отправил донесение министру иностранных дел Гирсу «Посылаю вам почтой речь генерала Скобелева с кратким донесением, — писал посол — Генерал тот в своих выступлениях открыто изображает из себя Гарибальди. Необходимо строгое воздействие, доказать, что за пределами России генерал не может безнаказанно произносить подобные речи и что один лишь государь волен вести войну или сохранить мир. Двойная игра во всех отношениях была бы гибельна. Московская (тут явная ошибка, надо петербургская. — Авт.) его речь не была столь определенна, как обращение к сербским студентам в Париже».
Находившийся в Крыму бывший военный министр Д.А Милютин отмечал в эти дни в своём дневнике «Газеты всей Европы наполнены толками по поводу неудачных и странных речей Скобелева — петербургской и парижской Не могу себе объяснить что побудило нашего героя к такой выходке Трудно допустить, чтобы тут была простая невоздержанность на язык, необдуманная, безрассудная болтовня, с другой стороны, неужели он намеренно поднял такой переполох во всей Европе только ради ребяческого желания занять собою внимание на несколько дней? Конечно, подобная эксцентрическая выходка не может не встревожить и берлинское, и венское правительство при существующих отношениях между тремя империями. Тем не менее самое возбуждение общественного мнения такими речами, какие произнесены Скобелевым, выявляет больное место в настоящем политическом положении Европы и те черные точки, которых надобно опасаться в будущем. Любопытно знать, как отнесутся к выходкам Скобелева в Петербурге».
Официальный Петербург был чрезвычайно встревожен парижскими событиями, или, точнее говоря, откликом на них в Германии и Австро-Венгрии. 8 февраля 1882 года государственный секретарь Е.А. Перетц отмечал: «Речь Скобелева к парижским студентам, произнесённая против Германии, волнует петербургское общество».[20] Примерно в эти же дни граф Валуев записал в дневнике «Невозможное множится… После речи здесь ген. Скобелев сервировал новую поджигательную речь в Париже, выбрав слушателями сербских студентов».
Александр III выразил неудовольствие случившимся. В «Правительственном вестнике» было опубликовано специальное заявление правительства, в котором оно осуждало выступление Скобелева. «По поводу слов, сказанных генерал-адъютантом Скобелевым в Париже посетившим его студентам, — сообщалось в заявлении, — распространяются тревожные слухи, лишённые всякого основания. Подобные частные заявления от лица, не уполномоченного правительством, не могут, конечно, ни влиять на общий ход нашей политики, ни изменить наших добрых отношений с соседними государствами, основанных столь же на дружественных узах венценосцев, сколько и на ясном понимании народных интересов, а также и на взаимном строгом выполнении существующих трактатов».
В Париж ушло распоряжение, приказывающее Скобелеву немедленно вернуться в Россию. 10 февраля князь Орлов докладывал: «Я сообщил генералу Скобелеву высочайшее повеление возвратиться в Петербург. Несмотря на лихорадку, которой он болен, он выедет завтра и поедет, минуя Берлин, о чем я предупредил нашего посланника». Через два дня последовало новое донесение: «Генерал Скобелев выехал вчера вечером. Ему указана дорога через Голландию и Швецию, дабы избежать проезда через Германию».
Опасения русских дипломатов имели основание, поскольку общественное мнение Германии было настроено против Скобелева. Беспристрастный наблюдатель, англичанин Марвин, посетивший в эти дни Петербург и бывший, проездом в Берлине, свидетельствовал: «По всему пути в разговорах только и слышалось, что имя Скобелева. В Берлине имя его повторялось в речах и беседах всех классов общества».
Иначе, естественно, отнеслась к Скобелеву французская общественность, представители которой откровенно радовались смелым словам «белого генерала». Скобелев несколько раз уверял: происшедшее не входило в его планы, что он стал жертвой газетной сенсации, что якобы, когда утром он прочитал свою речь в газете, то немедленно пошёл в редакцию «Нувель ревю», но там его встретили словами: «Простите, но умоляем вас: не отказывайтесь от ваших слов».
Высоко оценил высказывания Скобелева и французский премьер-министр Гамбетта. В беседе с Михаилом Дмитриевичем он сказал, что эта речь «уже оказала им, французам, великую пользу, воспламенив сердца патриотическим жаром и возбудив надежды на союз с Россией». Правда, при этом он отметил, что в своей газете был вынужден ради политической осторожности «осуждать бестактность генерала».
Вероятно, Гамбетта был не прочь использовать Скобелева в своей политической игре. Он рассчитывал втянуть Россию в войну с Германией, а затем потребовать от последней территориальных уступок для Франции. Напомним, что в 1871 году Франция проиграла войну Германии и от неё были отторгнуты некоторые области.
Интересно, что в России политические единомышленники Скобелева не поддержали. Игнатьев и Аксаков поспешили обратиться с личными посланиями к всесильному обер-прокурору Святейшего синода Победоносцеву, в которых заверяли его в отрицательном отношении к происшедшим во Франции событиям.
«Душевно уважаемый Константин Петрович, — писал граф Н.П. Игнатьев, — Скобелев меня глубоко огорчил, сказав непозволительную речь в Париже каким-то сербским студентам. Он ставит правительство в затруднение своим бестактным поведением». Ему вторил Аксаков: «Спасибо тебе за письмо, которое дышит искреннею патриотическою тревогою, но ты напрасно тревожишься. Я вовсе не одобряю парижской речи или несколько слов, сказанных Скобелевым в Париже студентам…»
Недовольство Петербурга и отступничество единомышленников не поколебали решимости Михаила Дмитриевича любым путём повлиять на внешнюю политику российского правительства. Во время пребывания в Париже он пытается установить связь с руководителями русской революционной эмиграции.
Вот что об этом рассказывал народоволец С. Иванов: «Вскоре по приезде Скобелева в Париж к П.Л. Лаврову явился спутник Скобелева, состоявший при нем в звании официального или приватного адъютанта, и передал Лаврову следующее от имени своего патрона: генералу Скобелеву крайне нужно повидаться с Петром Лавровичем для переговоров о некоторых важных вопросах. Но ввиду служебного и общественного положения Скобелева ему очень неудобно прибыть самолично к Лаврову. Это слишком афишировало бы их свидание, укрыть которое при подобной обстановке было бы очень трудно от многочисленных глаз, наблюдающих за ними обоими. Поэтому он просит Лаврова назначить ему свидание в укромном нейтральном месте, где они могли бы обсудить на свободе все то, что имеет сказать ему Скобелев. Пётр Лавров, этот крупный философский ум и теоретик революции, в делах практики и революционной политики оказывался очень часто настоящим ребёнком. Он наотрез отказался от предлагавшегося ему свидания, и так как в ту минуту в Париже не оказалось никого из достаточно компетентных и осведомлённых революционеров (народовольцев), которым он мог бы сообщить о полученном им предложении, на этом и кончилось дело».
Попытка Скобелева установить контакт с одним из известных идеологов народовольцев, видимо, была вызвана начавшимся сближением некоторых офицеров с членами военной организации партии «Народная воля». В частности, известно, что в 1882 году «майором Тихоцким велись в Петербурге беседы на политические темы с генералом Драгомировым, занимавшим тогда пост начальника Николаевской академии Генерального штаба. Разговоры эти, которые касались, между прочим, вопроса о задачах военной революционной организации, Драгомиров заключил, по словам Тихоцкого, следующею дословною фразою: „Что же, господа, если будете иметь успех — я ваш“».
Но Драгомиров ещё со времён русско-турецкой войны был одним из наиболее близких к Скобелеву людей. Советский историк В.Б. Велинбахов считает, что предпринятые «белым генералом» шаги в отношении Лаврова в значительной степени связаны с теми переговорами, которые велись Драгомировым в Петербурге.
Конечно, Скобелев не был революционером и, безусловно, ни в коей мере не сочувствовал идеалам «Народной воли». Его попытки установить отношения с подпольем диктовались совершенно иными соображениями, ведь не зря друзья называли Михаила Дмитриевича «господин первый консул».
Хорошо знавший Скобелева, В. И. Немирович-Данченко так объяснял его поведение: «Я только из вашей статьи узнал, что в 1882 г. Скобелев искал в Париже свидания с Лавровым. В половине 80-х годов я, однако, слышал в Петербурге, что он через генерала… (похоже, что речь идёт о М.И. Драгомирове. — Авт.) пробовал закинуть ниточку в революционные кружки. Это тогда меня не особенно удивило. Чтобы понять Скобелева, надо помнить, что это был не только человек огромного честолюбия, но, когда надо было, и политик — политик даже в тех случаях, когда могло казаться, что он совершает политические бестактности. В последние годы он, несомненно, создал себе такое кредо: правительство (в смысле старого режима) отжило свой век, оно бессильно извне, оно также бессильно и внутри. Революционеры? Они тоже не имеют корней в широких массах. В России есть только одна организованная сила — это армия, и в её руках судьбы России. Но армия может подняться лишь как масса, и на это может её подвинуть лишь такая личность, которая известна всякому солдату, которая окружена славой сверхгероя. Но одной популярной личности мало, нужен лозунг, понятный не только армии, но и широким массам. Таким лозунгом может быть провозглашение войны немцам за освобождение и объединение славян. Этот лозунг сделает войну популярною в обществе. Но как ни слабы революционные элементы, и их, однако, игнорировать не следует — по меньшей мере как отрицательная сила они могут создать известные затруднения, а это нежелательно».
Скорее всего так оно и было. «Цель оправдывает средства!» — лозунг вполне приемлемый для «белого генерала», любившего повторять: «Всякая гадина может когда-нибудь пригодиться. Гадину держи в решпекте, не давай ей много артачиться, а придёт момент — пусти её в дело и воспользуйся ею в полной мере… Потом, коли она не упорядочилась, выбрось её за борт!.. И пускай себе захлёбывается в собственной мерзости… Лишь бы дело сделала!»
Можно не сомневаться, если бы Скобелеву удалось подольше пробыть за границей, то он наладил бы связи с политической эмиграцией. Но его поездка в Париж прервалась грозным окриком из Петербурга, и он был вынужден срочно выехать в Россию.

 

 

АУДИЕНЦИЯ В ЗИМНЕМ

Москва. Памятник генералу М.Д. Скобелеву на Тверской площади, 1912-1918 годы, скульптор П.А. СамоновМожно только догадываться, с каким чувством возвращался Скобелев в Россию. С дороги он с горькой иронией писал Аксакову: «Меня вызвали по Высочайшему повелению в Петербург, о чем, конечно, поспешили опубликовать по всей Европе, предварительно сообщив, как ныне оказывается, маститому и единственному надёжному защитнику нашего родного русского царского дома — кн. Бисмарку…»
Внутренне он был готов даже к отставке. Однако, переехав границу, несколько приободрился. Причина — горячие овации и заверения в поддержке многочисленных друзей, особенно военных, настроенных весьма решительно и разделявших позицию «белого генерала».
Высшее руководство России было поставлено Скобелевым в довольно затруднительное положение. Несмотря на вызванный им в Европе политический скандал, оно не могло отправить генерала в отставку, понимая, что подобное решение вызовет взрыв возмущения не только у русской общественности, но и в армии. Кроме того, военный и административный авторитет Скобелева был так высок, что его отставка в гораздо большей степени подорвала бы устои армии, чем его политические выходки. Это также не могло не принимать во внимание царское правительство.
Да и сам генерал, прибыв в Петербург, не сидел сложа руки. У него имелось немало доброжелателей в высших кругах, и чтобы смягчить предстоящий приём у государя, были нажаты многие пружины. В этом направлении, например, действовали и граф Игнатьев, и Катков, который в передовых статьях «Московских ведомостей» старался сгладить неблагоприятное впечатление от парижского выступления Скобелева, пользуясь поправками в интервью генерала с английскими и немецкими корреспондентами.
Военный министр генерал Ванновский встретил Скобелева выговором, но последний «как высокопревосходительный» (Ванновский был только «превосходительный») принял наказание довольно фамильярно, сказав, что сам сожалеет о случившемся.
Своими размышлениями о дальнейшей военной карьере Михаила Дмитриевича военный министр поделился с Перетцем: «Нельзя ему доверить корпуса на западной границе, — сейчас возникнут столкновения с Германией и Австрией, — может быть, он даже сам постарается их вызвать… Скобелева надо поставить самостоятельно. Главнокомандующий он был бы отличный, если же подчинить его кому-нибудь, то нельзя поздравить то лицо, которому он будет подчинён: жалобам и интригам не будет конца».
Таким образом, можно было ожидать, что беспокойный генерал получит назначение вроде туркестанского генерал-губернатора. Сама по себе мысль поставить Скобелева начальником края, который он очень хорошо знал, имела свою логику и никого бы не удивила. Очень возможно, что на этом посту Михаил Дмитриевич чувствовал бы себя довольно независимо. При иных обстоятельствах генерал ничего не имел бы против такого назначения, но в тот период, когда в Западной Европе загорелась его звезда, отъезд в далёкий Туркестан, хотя бы и в качестве генерал-губернатора, мог рассматриваться только как почётная ссылка.
Вопреки ожиданиям встреча Скобелева с Александром III прошла благополучно. Как Михаилу Дмитриевичу удалось отвести от себя императорский гнев, неизвестно до сих пор. Терялись в догадках и современники. Вот что рассказывал А. Витмер об этой встрече со слов дежурного свитского генерала. Император, «когда доложили о приезде Скобелева, очень сердито приказал позвать приехавшего в кабинет. Скобелев вошёл туда крайне сконфуженным и по прошествии двух часов вышел весёлым и довольным». Передавая распространившееся тогда мнение, Витмер добавляет: «Нетрудно сообразить, что если суровый император, не любивший шутить, принял Скобелева недружелюбно, то не мог же он распекать целых два часа! Очевидно, талантливый честолюбец успел заразить миролюбивого государя своими взглядами на нашу политику в отношении Германии и других соседей».
В. И. Немирович-Данченко писал об аудиенции у царя: «В высшей степени интересен рассказ его (Скобелева. — Авт.) о приёме в Петербурге. К сожалению, его нельзя еще передать в печати. Можно сказать только одно — что он выехал отсюда полный надежд и ожидания на лучшее для России будущее».
Внешние успехи в Петербурге не сняли у Скобелева внутреннего напряжения. Он понимал, что идёт по ниточке, которая в любую минуту может порваться. Его не покидали дурные предчувствия. Примечателен в этом плане разговор Скобелева с Дукмасовым — его адъютантом времён Балканской кампании. «Это постоянное напоминание о смерти Михаилом Дмитриевичем, — вспоминал Дукмасов, — крайне дурно действовало на меня, и я даже несколько рассердился на генерала.
— Что это вы все говорите о смерти! — сказал я недовольным голосом. — Положим, это участь каждого из нас, но вам ещё слишком рано думать о могиле… Только напрасно смущаете других. Ведь никто вам не угрожает смертью?!
— А почём вы знаете? Впрочем, все это чепуха! — прибавил он быстро.
— Конечно, чепуха, — согласился я».
Похожий разговор приводит в своих воспоминаниях В.И. Немирович-Данченко. «Я уже говорил о том, как он не раз выражал предчувствия близкой кончины друзьям и интимным знакомым. Весною прошлого года (то есть 1882-го. — Авт.), прощаясь с доктором Щербаковым, он опять повторил то же самое.
— Мне кажется, я буду жить очень недолго и умру в этом же году!
Приехав к себе в Спасское, он заказал панихиду по генералу Кауфману.
В церкви он все время был задумчив, потом отошёл в сторону, к тому месту, которое выбрал сам для своей могилы и где лежит он теперь, непонятный в самой смерти.
Священник о. Андрей подошёл к нему и взял его за руку.
— Пойдёмте, пойдёмте… Рано, ещё думать об этом…
Скобелев очнулся, заставил себя улыбнуться.
— Рано?.. Да, конечно, рано… Повоюем, а потом и умирать будем…»
22 апреля 1882 года Скобелев отправился в Минск к вверенному ему корпусу. Народ встречал «белого генерала» хлебом-солью. В Могилев, где стояла 16-я дивизия, во главе которой он участвовал в Балканском походе, Скобелев въезжал поздно вечером при свете факелов. Выйдя из экипажа, генерал шёл с непокрытой головой по улицам, запруженным встречавшими его людьми. В Бобруйске его приветствовало все духовенство, возглавляемое каноником Сенчиковским.
Возможно, столь яркое проявление народного обожания дало новый импульс «бонапартистским» планам Скобелева. Во всяком случае уже в мае 1882 года во время последней поездки в Париж генерал нарушил «обет молчания». Он открыто фрондировал по отношению к Александру III, выражал своё неодобрение внутренней и внешней политикой правительства, весьма пессимистически высказывался о будущей судьбе России.

1 | 2 | 3 | 4
124 просмотров

      
  1. 5
  2. 4
  3. 3
  4. 2
  5. 1

(1 голос, в среднем: 5 из 5)

Материалы на тему

Журнал Анна Герман