fbpx

НЮРНБЕРГ. ТАЙНЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

Вступление

французский публицист.

По материалам Нюрнбергского процесса.

Нюрнберг, БаварияКнига известного французского публициста Раймонда Картье, которая выходит впервые на русском языке в нашем издательстве, представляет значительный интерес для всех россиян. Не только в силу того, что она посвящена эпохальным событиям, свидетелями и участниками которых мы все были. Не только потому, что автор сумел из массы материала, которым он располагал, взять самое главное, самое существенное и изложить это в доходчивой форме. Но и потому, что ознакомившись с предлагаемой книгой, читатели сумеют сделать некоторые выводы и провести некоторые параллели, могущие облегчить понимание сущности происходящего сейчас.

Считаем необходимым, однако, оговорить, что автор в оценке событий и личностей высказывает взгляды, с которыми нам трудно согласиться. В частности, это особенно ярко проявляется в первой главе, посвящённой личности Гитлера. Здесь, несомненно, налицо преувеличение значения личности диктатора и умаление роли его окружения, тех сил, на которые он опирался. Недооценивает Картье так же и роль «теории» национал-социализма; ибо именно она имела решающее значение в том факте, что Гитлер пришёл к власти при поддержке значительной части немецкого народа. Она же определяла, с другой стороны, и режим оккупации.

Такая ошибочная тенденция Картье объясняется, нам кажется, тем, что он не столкнулся в жизни с диктатурой Гитлера и её осуществителями — многочисленными маленькими гитлерами. Этим же объясняется и чрезмерный «объективизм» в характеристике самого диктатора.

Следует отметить так же наивность, проявляемую автором в анализе «восточной кампании». Сводить все к суровой зиме и военным ошибкам немецкого командования, ни слова не сказать о «курсе политики на Востоке», о розенберговщине и её последствиях, наконец, о позиции российского народа, по сути дела, определившей исход всей борьбы, для опытного политического журналиста непростительная ошибка. Правда, она может быть частично объяснена тем обстоятельством, что книга была написана ещё в 1946 году.

Текст статьи

Продолжение
Браухич и его офицеры взяли обратно свой план с пометками Гитлера и переделали его согласно указаниям фюрера.
При этом Гитлер назначил срок войны. «Наступление, — сказал он, — начнётся 25 августа. Что касается срока победы, то он его указал графу Чиано во время их беседы. Он считал необходимым срок в две недели, чтобы сломить сопротивление польской армии и, сверх того, четыре недели. Для завершения всей операции. Таким образом, он рассчитывал закончить кампанию раньше, чем осень превратит польскую равнину в непроходимое море грязи.
Германо-советский пакт был объявлен Москвой 21 августа. На следующий день Гитлер собрал в Оберзальцберге высших германских генералов. Их собралось, по словам Кайтеля, 15 или 20, — все командующие армиями и единениями авиации и танков.
Нюрнберг, Германия. Дворец правосудияНикогда, вероятно, не будет установлен точный текст речи, произнесённой Гитлером на этом собрании. Существуют две различные версии, и бесконечные дискуссии в Нюрнберге оказались бессильны установить, какая из этих версий — подлинная.

«Моё решение напасть на Польшу было принято прошлой весной. Вначале я опасался, чтобы политическая ситуация не вынудила меня к одновременной войне против Англии, Франции, России и Польши. Но даже и этот риск надо было принять».
«С осени 1938 г., — зная, что Япония не вмешается и что Муссолини связан своим безрассудным королём и бесчестным наследным принцем, — я решил договориться со Сталиным».
«В конце концов, на свете есть только три государственных человека: Сталин, Муссолини и я. Муссолини — самый слабый из трёх, так как он не был в состоянии сломить оппозицию королевского дома и церкви. Вот почему я решил столковаться со Сталиным. Через несколько недель я протяну руку Сталину на новой, общей русско-германской границе и мы совместно займёмся перераспределением мира».
«Наша сила — в быстроте и суровости. Чингисхан истребил миллионы женщин и детей, — умышленно и с лёгким сердцем. Однако, история видит в нем только основателя великой империи. Что скажет обо мне расслабленная цивилизация — мне безразлично».
«Я решил — и я пошлю на казнь каждого, кто осмелится выступить с критикой, — что наши цели в войне состоят не в достижении той или иной линии, но в физическом истреблении неприятеля».
«Поэтому я отдал приказ моим отрядам «Мёртвой головы» истреблять без сожаления и без пощады мужчин, женщин и детей польского происхождения. Только таким способом мы можем обеспечить себе необходимое жизненное пространство. В конце концов, кто вспоминает сейчас об истреблении армян?».
«Генерал-полковник фон-Браухич обещал мне завоевать Польшу в несколько недель. Если бы дело шло о двух годах или даже об одном годе войны, я не дал бы приказа о наступлении. Я заключил бы союз с Англией против России, так как мы не в состоянии выдержать долгую войну».
«Я мог оценить в Мюнхене этих жалких болтунов — Даладье и Чемберлена. Они слишком трусливы, чтобы напасть на кого-либо. Они ограничатся блокадой, но с помощью сырья, которое нам доставит Россия, мы её выдержим».
«Польша будет обезлюдела и колонизирована. И то же самое произойдёт с Россией. Когда Сталин умрёт, я раздавлю Советский Союз, и тогда взойдёт заря германского господства».
«Малые государства для нас не опасны. После смерти Кемаля Ататюрка, Турция управляется полу-идиотами. Карл Румынский стал совершенно рабом своих плотских страстей. Король Бельгийский и северные короли — мягкотелые слизняки и всецело зависят от расположения духа своих народов».
«Мы должны считаться с возможной изменой Японии. Император Японии — копия последнего русского царя: слабый, нерешительный, робкий. Он может стать жертвой революции».
«Мы должны чувствовать себя господами мира и видеть в народах только обезьян, которых нужно подгонять хлыстом».
«Ситуация нам благоприятна. Единственно, чего я опасаюсь, это — что в последнюю минуту появится Чемберлен, или какой-нибудь другой шут с мирными предложениями».
«Наступление на Польшу с целью её уничтожения начнётся в субботу утром. Вас, господа, ждёт слава, какой свет не видел уже в течении веков. Будьте тверды. Не имейте жалости. Действуйте быстро и жестоко. Народы Западной Европы должны содрогнуться от ужаса, узнав о ваших деяниях. Это самый гуманный способ ведения войны, так как он её сокращает».
Геринг часто прерывал чтение и неоднократно отрицал неистовые мысли и выражения, приписываемые Гитлеру первой версией. Браухич, Кайтель и Гальдер так же заявили, что они не узнают слов фюрера. С другой стороны, речь была восстановлена по записи офицера, присутствовавшего на собрании, и секретарша фюрера фрау Вольф признала её подлинность. Речь, без сомнения, выражает общие взгляды Гитлера. И отрицания генералов не представляются убедительными, т. к. соучастие, — хотя бы и не добровольное, — в таких замыслах уже само по себе является преступлением.
Вторая версия, официальный протокол, изложена в документе 798 P.S. Это — типичная гитлеровская речь, со всеми её длиннотами, которая приобретает особое значение в силу драматических обстоятельств, при которых она была произнесена.
Гитлер возлагает на Англию ответственность за начинающуюся войну. Только английское вмешательство, — говорит он, — сделало Польшу такой непримиримой; только благодаря ему все германские попытки мирного разрешения вопроса о Данциге потерпели неудачу. «В конце концов, — говорит он, — политика, которую я вел до сих пор в отношении Польши, была в противоречии с идеями германского народа».
Отметим мимоходом, что на обвинения Гитлера по адресу Англии в Нюрнберге была построена общая защита всех обвиняемых и, в частности, защита Риббентропа.

 

☆ ☆ ☆

 

«Требования фюрера, — сказал Риббентроп, — сводились к следующему: 1) в политическом отношении Данциг переходил под суверенитет Германии, оставаясь в экономическом отношении по-прежнему в рамках Польского суверенитета; 2) Данциг соединялся с Восточной Пруссией подземным коридором с железнодорожной колеёй и автомобильной дорогой. И это было все. Но поддержка, оказанная Англией, сделала Польшу неуступчивой и непримиримой».
Однако, по этому специальному вопросу мы имеем в протоколе совещания 23 мая 1939 г. такую фразу: «Дело вовсе не в Данциге». Защиту Риббентропа опровергает документ 2987 P.S. — выдержка из дневника Чиано, датированная августом 1939 г.:
«Ну хорошо, скажите, Риббентроп, — спросил я его, когда мы прогуливались по саду, — что Вы, в сущности, хотите: Данциг или коридор?».
«Нет, — отвечал он, пристально глядя на меня своими холодными глазами, — мы хотим войну».
Обвиняя Англию (12 августа 1939 г.), Гитлер долго распространялся о её слабости, «у неё нет настоящего вооружения, — говорил он, — одна только пропаганда. Морская программа 1938 года не выполнена. Все ограничивается мобилизацией резервного флота и покупкой нескольких вспомогательных крейсеров. На суше вооружение ограничилось пустяками. Англия будет способна послать на континент максимум три дивизии. Некоторый прогресс достигнут в области авиации, но это только зачатки. В настоящий момент Англия обладает всего лишь 150 зенитными орудиями. Новое орудие Д.С.А. заказано, но заказ ещё не скоро будет выполнен. Англия уязвима с воздуха».
«А Франции, — добавил фюрер, — не хватает людей вследствие падения рождаемости. её артиллерия устарела».
Что касается тактических возможностей западных держав, то Гитлер заявил, что блокада будет недействительна и что он считает невозможны) овладение линией Зигфрида.
«В настоящий момент, — сказал он, — ещё весьма возможно, что западные державы не выступят. Но мы должны с полной решимостью приняв весь риск в случае их выступления. Политик должен идти на риск так же как и военный».
Анализ личностей также ободрял фюрера. На одной стороне — он и Муссолини.
«Никто и никогда не будет обладать доверием германского народа в такой мере, как я. Вероятно, в будущем никогда не появится человек, обладающий таким авторитетом, как я. Поэтому моё существование — фактор большого значения».
«Второй персональный фактор — это Дуче. Его существование имеет решающее значение. Если б что-нибудь с ним случилось, итальянская дружба стала бы сомнительной. Муссолини обладает самыми крепкими нервами во всей Италии».
На другой стороне — ничтожества:
«Ни в Англии, ни во Франции нет ни одной выдающейся личности. Наши неприятели имеют людей лишь ниже среднего уровня. Нет ни повелителей, ни волевых людей».
И еще:
«Наши неприятели — черви. Я их видел в Мюнхене».
И, наконец, Гитлер провозгласил короткую войну:
«Если бы Браухич потребовал у меня четыре года на завоевание Польши, — я ему ответил бы: невозможно».
Подобно тексту речи Гитлера, впечатление, произведённое ею, также спорно. Согласно одной версии, она была принята с выражением энтузиазма. Геринг вскочил, якобы, на стол и произнёс зажигательную речь. Это утверждение Геринг опровергает.
«Бергхоф, — говорит он, — частное жилище и не в моих привычках вскакивать на столы в частных квартирах. Я просто, по своему обыкновению, произнёс несколько слов, чтобы уверить фюрера в преданности армии».
По словам Гальдера, речь была выслушана в атмосфере подавленности и беспокойства и не вызвала никакой манифестации.
Прошли томительные 24 часа. Вся Европа принимала военные меры. Война должна была начаться через два дня.
Правительства — в растерянности. Радио захлёбываются. Германия, призвавшая своих резервистов для осенних манёвров, заверяет, что она не производила мобилизации.
24 августа, после полудня, в бюро Геринга затрещал телефон. «Я услышал, — рассказывает Геринг, — голос фюрера, который сказал»:
«Я останавливаю все».
«Это серьёзно?»
«Нет, я хочу только посмотреть, нет ли средства избежать выступления Англии».
Со своей стороны, Кайтель рассказывает, что Гитлер призвал его и приказал остановить приготовления потому, что он хотел выиграть время для переговоров.
В полдень Англия дала свои гарантии Польше. Накануне, — как Чиано и предвидел 12 августа, — Муссолини известил Германию, что по недостатку снабжения он в данный момент не готов к выступлению. Это создавало новую ситуацию: с одной стороны, Германия оставалась в одиночестве; с другой — против неё составлялась коалиция из Польши, Франции и Англии. Гитлер хотел обдумать положение и выиграть время для нового манёвра.
Война оставалась висеть в воздухе.
Попытки, сделанные во время этой отсрочки, описаны английским послом Гендерсоном. Нюрнбергский процесс добавил к этому показания Далеруса. Это был шведский промышленник, преисполненный благих намерений. Предстоящая война наполняла его ужасом, — она ему казалась гибелью всей цивилизации, и он поставил своей задачей во чтобы то ни стало помешать ей.
Он был занят этой миссией с начала весны. Будучи знаком с Герингом, первая жена которого была шведка, он свёл его с английскими промышленниками. Он пытался добиться посредничества Шведского короля для устройства англо-германской конференции, но Густав V, осторожный как лисица, уклонился от этой роли. Далерус не был обескуражен этим неуспехом, и понимание, которое он нашёл у Геринга, поддержало его надежды. Он организовал частное дипломатическое объединение в одном из замков Голштинии. Успел открыть себе многие двери, в частности у лорда Галифакса. Летал беспрестанно из Лондона в Берлин за собственный счёт. Среди персонажей этой трагедии, подлинные пружины и рычаги которой были ему неизвестны, он являл собою безупречную фигуру, смесь неосведомлённости и доброго сердца.
26 августа Далерус был в Берлине, имея в кармане довольно туманный проект англо-германской конференции в Голландии. Ровно в полночь с 26 на 27 фюрер вызвал его в Канцелярию.
Далерус взял такси, убеждённый, что в этот момент он входит в историю.
Гитлер был возбуждён и говорлив. В этот день у него был неудачный разговор с Гендерсоном и это его раззадорило.
«В течении двадцати минут, — рассказывает Далерус, — он мне излагал свои идеи, так что я уже начинал думать, что этим и ограничится вся аудиенция. Он ходил взад и вперёд, все более возбуждаясь, и в конце концов пришёл в подлинную ярость. „Если война разразится, — кричал он — я буду строить подводные лодки. Да, подводные лодки, подводные лодки“. И через минуту: „Я буду строить самолёты, самолёты, самолёты. И я выиграю войну“.
«Успокоившись немного, — продолжает Далерус, — он просил меня, как хорошо знающего Англию и англичан, объяснить ему, почему, несмотря на все свои усилия, он никогда не мог сговориться и англичанами. После некоторого колебания я заявил ему, что по моему мнению причина лежит в том, что англичане не питают достаточного доверия к нему и его правительству».
Этот ответ не взорвал Гитлера. Разговор продолжался, вернее, монолог. По прошествии полутора часа, фюрер попросил Далеруса вернуться в Лондон и передать Британскому Кабинету его последние предложения.
Гитлер изложил их в шести пунктах. Они сводились к следующему:
Англия должна помочь Германии в получении Данцига и Коридора, причём экономические права Польши остаются неприкосновенными. Затем Англия должна согласиться на разумное разрешение вопроса бывших германских колоний. Взамен этого, Германия обязывается защищать Британскую Империю всеми своими вооружёнными силами и повсюду, где потребуется.
Защищать Империю! Я уже говорил об этой шутовской идее Гитлера. Он воображал, что протягивает Англии необычайную приманку, беря её под защиту своих армий.
Далерус вернулся в Лондон. При отъезде Геринг пожелал ему счастливого пути. Впоследствии из этого путешествия создали легенду. Рассказывали, будто Риббентроп хотел вызвать аварию самолёта, чтобы в корне пресечь этот последний шанс мирного исхода. «В действительности, — говорит Геринг, — ситуация была уже настолько напряжённой, что полет германского самолёта в Англию был далеко не безопасен»
В Лондоне страх перед войной открыл Далерусу все двери. Он виделся с Чемберленом, Галифаксом, Кадоганом. Бравирование Гендерсона по отношению к фюреру признавалось опасным. На один момент казалось, что миссия Далеруса может оказаться удачной.
Однако, ответ, с которым он вернулся в Берлин, оказался недостаточным для предотвращения войны. Англия допускала установление новых границ Польши на конференции пяти великих держав: Франции, Великобритании, Италии, Германии и России.
Быть может, в этой уступке скрывалась перспектива нового Мюнхена. Гитлер мог бы воспользоваться ею, как средством психологического давления на Польшу и при некотором терпении повторить историю захвата Судет. Приняв предложение Англии, он мог бы разрядить напряжение и выиграть время. Но его обуял демон войны. Его армии были готовы и вождь сгорал от нетерпения осуществить свои планы. Ведь он сам сказал две недели тому назад графу Чиано, что военные действия должны начаться не позднее 30 августа, чтобы закончиться до осенней распутицы.
В Берлине Далерус тщетно ожидал аудиенции у Гитлера. Время уходило, а с ним и шансы на мир.
«1-го сентября в 8 часов утра, — рассказывает Далерус, — я встретил Геринга в Министерстве Авиации. Он объявил мне с некоторым смущением, что неприязненные действия уже начались: поляки напали на радиостанцию в Глайвице и взорвали мост у Диршау.
«Я встретился с Гитлером только после обеда в кулуарах Райхстага. Он только что закончил свою речь, в которой объявил о начале военных действий с Польшей. Он был крайне возбуждён и нервен. Сказал, что он давно уже знал, что Англия хочет войны, но теперь он разобьет Польшу и завоюет всю. Геринг, вмешавшись в разговор, пытался сказать, что германская армия займёт только определённые пункты. Но Гитлер совершенно потерял самообладание. Он начал кричать, что будет воевать год, два года и, возбуждаясь все больше и больше, закончил заявлением, что он будет воевать десять лет».
В этот день уже с утра германские самолёты разрушали бомбами города, пути сообщения, штабы и аэродромы Польши.

 

 

КАК ГИТЛЕР СОСТАВИЛ ПЛАН СЕДАНА

Бросая свои армии против Польши, Гитлер оставил на французских границах только пять дивизий.
Кайтель показал на следствии и повторил на суде следующее:
«Со строго военной точки зрения мы, солдаты, ожидали наступления западных армий во время польской кампании. Мы были очень удивлены тем, что не последовало никаких действий, если не считать нескольких незначительных стычек между линией Мажино и линией Зигфрида. Мы заключили из этого, что Франция и Англия не имели серьёзного намерения вести войну. Весь фронт вдоль западных границ Германии был защищён только пятью дивизиями, занимавшими Западный Вал. Если б франко-британские армии начали наступление, мы не могли бы оказать им сколько-нибудь серьёзного сопротивления».
В течении сентября германские силы на Западе возросли. Операции в Польше быстро приняли такой оборот, что несколько новых дивизий, предназначенных для восточного фронта, были направлены на Рейн. Тем не менее положение оставалось критическим до того момента, пока главные силы германской армии могли быть переведены на Запад.
«Катастрофа не произошла только потому, — говорит Иодль, — что 110 дивизий, которыми располагали французы и англичане, оставались совершенно пассивными против наших 23 дивизий, стоявших на Западном фронте»
В сентябре 1939 г. германская армия ещё только создавалась. Она ещё не обладала той спайкой и стойкостью, которые даются лишь долгой подготовкой и опытом.
Это было только внешним фасадом могущества, за которым шла лихорадочная импровизация. Это была армия азартного игрока.
«Наши запасы снаряжения, — говорит Иодль, — были до смешного ничтожны, и мы вылезли из беды единственно благодаря тому, что на Запада не было боев».
Флот, подобно армии, был также лишь фасадом.
«Флот был, — сказал адмирал Денитц, — захвачен врасплох объявлением войны. Вновь строящиеся суда были ещё далеки от окончания; но даже если б они и были достроены, то все же германский флот составлял бы не более трети британского. В моем распоряжении было всего лишь 42 подводных лодки, годных к действию».
Авиация, это быстро строящееся и быстро стареющее оружие, была в наилучшем положении по сравнению с силами противника. Тем не менее Геринг считал, что и в этой области была желательна отсрочка войны, по крайней мере, до 1947 года. 15 апреля 1939 г. Геринг сказал графу Чиано (документ 1874 P.S.): «Ситуация в воздухе станет для держав Оси благоприятной через девять месяцев».
«В 1939, как и в 1938 гг., — заявил маршал Мильх, генерал-инспектор воздушных сил, — все требования Главного Штаба на изготовление воздушных бомб были зачёркнуты лично Гитлером. Он хотел сберечь наши запасы стали и лёгких металлов для нужд артиллерии и постройки самолётов. В начале войны наших запасов бомб хватило бы всего на пять недель активных операций. В течении 18 дней польской кампании мы израсходовали половину запаса, хотя в деле была только часть наших бомбардировочных самолётов. Все бомбы, сброшенные нами в 1940 г. на Францию, были изготовлены в течении зимы».
Иодль обобщает это положение:
«Все наше вооружение, — говорит он, — было создано уже после начала военных действий».
Не только вооружение, но и сама армия. В начале сентября 1939 г. Германия имела максимум 50 дивизий. В конце октября их было уже 75, а в мае 1940 г. — 120. Против Польши действовало пять танковых дивизий, против Франции — десять.
Документы Нюрнберга категорически подтверждают, что в 1939 году Германия не была в состоянии вести войну на два фронта. Но Гитлер строил свои планы на психологическом расчёте — этой наивысшей форме стратегического расчёта. Он говорил: — «Я знаю Чемберлена и Даладье. Я их оценил в Мюнхене. Это — трусы. Они не посмеют выступить».
Французские стратеги полагали, — теоретически вполне правильно, — что долгая война окажется гибельной для Германии. Из этого они заключили, что единственно правильная стратегия была — выжидать. Но при этом они не учли, что долгая война будет вестись на территории самой Франции, что тактика выжидания даёт Германии возможность раздавить сперва союзников Франции, а затем накопить силы, чтобы сокрушить и её. Франция же имела возможность победить Германию только в сентябре 1939 г. — никак не позже.
Но французская армия была создана для обороны. Таким же был и дух французов.
«Фюрер, — сказал Кайтель, — вначале не принял в серьёз объявления войны Францией и Англией. Только в течении сентября он убедился, что это не шутка».
Тогда он тотчас же принял решение: раздавить западного противника, как он только что раздавил восточного.
Исход польской кампании укрепил решение Гитлера. Он рассчитывал на четыре недели боевых действий, а в действительности уже на 18-ый день Варшава была взята, и армия противника полностью уничтожена. Германские генералы были поражены лёгкостью их триумфа, и сам Гитлер был удивлён. Хотя германская пехота местами выказала признаки слабости, происходившей от недостаточной подготовки (документ 789 P.S.), однако германские танки оказались непреодолимой, всесокрушающей силой. Принципы использования танковых дивизий, — личный вклад Гитлера в план кампании, — были блестяще подтверждены практикой, несмотря на их неслыханную смелость и на некоторые материальные затруднения, как например снабжение горючим. «Гитлеровская» война оказывалась успешной и выгодной: она сберегала время и немецкую кровь.
Французский Генеральный Штаб изучил польскую кампанию. Второе Бюро описало её совершенно точно и сделало правильные заключения о доктрине и структуре новой германской армии. Но Третье Бюро объявило, что события на востоке не могут повториться на западе вследствие различия между армией, хорошо управляемой (французской) и хорошо снабжённой, и армией, плохо управляемой, в которой отсутствует современное вооружение; наконец, вследствие различия между плацдармом открытым и незащищённым (на востоке) и плацдармом закрытым и укреплённым (на западе).
«В то время, как во Франции шли эти рассуждения, т. е. в декабре 1939 г. Гитлер уже твёрдо решил атаковать эту „хорошо управляемую и хорошо снабжённую армию“ на её укреплённом плацдарме.
«Операции в Польше ещё не были закончены, — говорит Браухич, — когда Гитлер мне говорил о своём намерении напасть в ближайшем будущем на Францию и просил меня подумать над этим вопросом».
Плана кампании ещё не было. В этой войне все было импровизацией, включая и стратегию. В 1914 г. германские армии наступали на Францию по плану, над которым трудились поколения офицеров Генерального Штаба. В 1939 г. Гитлер говорил своим генералам: «Через шесть недель — через две недели — принесите мне план».
9 октября 1939 г. Гитлер подписал свою директиву №6 о ведении войны во Франции (документ Г. 62), устанавливающую основы наступления на Запад. Вот сущность этой директивы:
«Если в ближайшем будущем станет очевидным, что Англия и, по её наущению, Франция не намерены положить конец войне, то я решаю взять инициативу в свои руки и, не теряя времени, начну наступательные операции.

Долгий период выжидания не только приведёт к концу нейтралитет Бельгии, — а быть может также и Голландии, — в пользу западных держав, но также послужит все возрастающему военному усилению наших неприятелей: он подорвёт доверие нейтральных держав к победе Германии и, в частности, остановит Италию от присоединения к нам в качестве союзника.
Поэтому я отдаю следующие приказания по поводу предстоящих операций.
Приготовиться к наступлению на северном крыле западного фронта через территорию Люксембурга, Бельгии и Голландии. Наступление должно быть проведено как можно быстрее и возможно большими силами:
Цель этого наступления: разбить возможно большую часть полевой армии Франции и её союзника и в то же время захватить возможно большую часть Северной Франции, Бельгии и Голландии и создать базу, необходимую для ведения дальнейших морских и воздушных операций против Англии и для обеспечения безопасности важного Рурского округа.
Начало наступления будет зависеть от подготовки танковых и моторизованных дивизий, число которых должно быть доведено до максимума, а также от состояния погоды — от метеорологических предсказаний.

Прошу командующих армиями представить мне в кратчайший срок свои соображения по этому поводу и держать верховного главнокомандующего вооружёнными силами Германии в курсе их приготовлений.
Подписано:
Адольф Гитлер».
Это решение — начать наступление на западном фронте — вызвало жестокое столкновение между Гитлером и маршалом фон-Браухичем.
Победа над Полыней, эта блестящая 18-ти дневная кампания, не примирила Гитлера с его генералами. Или, лучше сказать, она не рассеяла предубеждения Гитлера против них.
Генерал Гудериан рассказал в Нюрнберге следующую историю:
«Вскоре после польской кампании фюрер обратился к офицерам Главного Штаба со следующим заявлением: „Я питаю полное доверие к генералам авиации: райхсмаршал Геринг — член партии и он отвечает мне за них. Я питаю доверие к адмиралам: старший адмирал Редер отвечает мне за них. Но у меня нет доверия к генералам армии“.
«Я почувствовал себя оскорблённым, — говорит Гудериан. — Вместе с маршалом фон-Манштейном, который разделял мои ощущения, я отправился к маршалу фон-Рунштедту и просил его, как старшего из генералов, обратиться к фюреру за разъяснением точного смысла его слов. Рунштедт уклонился от этого и его поведение произвело впечатление на Манштейна, который также отказался от этой идеи.
Я решил сам испросить аудиенции у фюрера. Он принял меня, выслушал спокойно и ответил мне, что я лично не должен чувствовать себя задетым его словами. Он имел в виду прежде всего главнокомандующего армией, маршала фон-Браухича.
Гитлер изложил мне причины своего нерасположения к Браухичу. Он включал его в категорию тех, кого он ненавидел — Бломберга, Фрича и Бека — ибо Браухич постоянно пытался давать ему неуместные советы и противился всем его замыслам».
Очередное столкновение Гитлера с Браухичем произошло по поводу стратегии в войне против Франции.
«Командование армии, — говорит Кайтель, — противилось наступлению на западном фронте».
«Я советовал Гитлеру, — подтверждает Браухич, — держаться на Западе оборонительной тактики и использовать зимний перерыв военных действий для попытки разрешить конфликт дипломатическим путем. Начиная с 1938 г., я обращал внимание на тот факт, что ни армия, ни народ не хотели войны.
Это миролюбивое настроение первого германского генерала, непосредственно после блестящей победы в Польше, нас поражает. Мы привыкли к иным речам этих затянутых пруссаков с моноклями. Но факт остаётся фактом.
На Нюрнбергском процессе Геринг, с обычной для него грубостью авантюриста, характеризовал начальников армии.
«Они были, — говорит он, — слишком боязливы, чтобы взять на себя риск войны. Они никогда не могли подавить в себе впечатления, оставленного в них поражением 1918 г. и трепетали перед французами. Если верить этим господам, то французы могли дойти до Берлина. Наш Главный Штаб, по сравнению с прошлыми, состоял сплошь из пацифистов».
Действительно, германские генералы не чувствовали себя в силах разбить Францию. Хотя они были и выше своих противников, но они не проделали той внутренней интеллектуальной революции, которой требовало создание и развитие новой стальной кавалерии — танков и новой летающей артиллерии — авиации. Они по-прежнему склонялись к тактике обороны и укреплений, с которой проиграли уже в 1918 году, не были уверены в новой, наспех созданной армии, которою командовали и, в сравнении с революционным стратегом, каким был Гитлер, они были боязливыми военачальниками.
«В октябре, — рассказывает генерал Гальдер, — Гитлер вызвал к себе ночью Браухича и меня. Он принял нас в салоне своей канцелярии и попросил изложить положение на западном фронте. Я начал с описания местности, но с первых же слов он прервал меня и резко с нами попрощался.
Это было только прелюдией к сцене, происшедшей 5 ноября между Гитлером и Браухичем.
Эта сцена происходила без свидетелей, но все, кто находился по близости кабинета фюрера, слышали рычание разъярённого зверя. «Когда Браухич появился, — говорит Гальдер, — он дрожал и был так потрясён, что не мог мне рассказать о том, что произошло. Он тотчас же ушёл и только позднее я узнал от него некоторые детали. Браухич пытался добиться отсрочки наступления на западе. Гитлер закричал, вырвал у него бумаги, которые тот держал в руке, изорвал их на мелкие клочки и с рёвом топтал их ногами. Потом отшвырнул маршала к двери своего кабинета».
«Сцена, — признался Браухич, — была безобразная. Гитлер вспылил, когда я ему заявил, что у меня нет достаточно артиллерии, чтобы овладеть французскими укреплениями. После этого он не хотел меня видеть целых шесть недель. Я предложил свою отставку, но он приказал мне сохранить мои функции».
В тот же день — 5 ноября — Гитлер назначил наступление против Франции на 12 ноября. «Это было, — говорит Гальдер, — вызовом. Приказ был отменен два дня спустя». Мы увидим, как и почему.
Гитлер решил дать предостережение высшему командованию армии, которое не верило в его гений. 23 ноября в полдень, он собрал в Канцелярии всех командующих армиями. Перед этими победителями Польши он предстал с лицом разъярённого тигра.
«Он облаял генералов, — рассказывает Гальдер, — я не могу иначе выразиться. Он упрекал нас в том, что мы являемся представителями того духа, который доказал свою неспособность в течении последней войны. Понятие о рыцарской чести, которое ещё было живо в нас, не имело для него никакого значения. Мы, по его словам, дали доказательства этой ложной идеологии в течении польской кампании. Высшее командование, — продолжал он, — всегда противоречило ему во всех его начинаниях, закончившихся успешно: в Рейнской области, в Австрии, в Чехословакии, в Польше. Он, он один, создал новую армию, вопреки мнению высшего командования, и только ему одному Германия обязана победой над Польшей. Теперь находят новые доводы, чтобы помешать его планам наступления на Запад, но он не позволит сбить себя с пути и теперь собрал нас для того, чтобы преподать нам основные принципы ведения войны».
В протоколе этой речи (документ 789 P.S.) это вступление отсутствует, и все грубые и оскорбительные выражения Гитлера смягчены. И тем не менее это значительный документ. Я уже пользовался им, чтобы обрисовать фюрера. Но и политическая часть этого длинного, едкого монолога заслуживает внимания. Она позволяет предвидеть развитие дальнейших событий, в частности тех, которые касаются России.
«Россия, — сказал Гитлер, — в действительности не опасна. Она ослаблена многими факторами. Кроме того, у нас с ней заключён пакт; впрочем, пакт этот имеет силу лишь до тех пор, пока он выгоден русским. Россия имеет более далёкие виды, чем только укрепление своего положения в Прибалтике. Она хочет проникнуть на Балканы и продвинуться к Персидскому Заливу. Это же является целью и нашей политики, но мы можем противостоять России лишь после того, как мы будем свободны на Западе. В настоящее время Россия не вмешивается в международную политику; если она ею займётся, то она может разбудить панславизм. Никто не может предвидеть будущего».
Кажется, что генералы, зная Гитлера, могли, наоборот, хорошо предвидеть своё будущее. «Борьба, — сказал фюрер в начале своей речи, — является судьбой всех живых существ». Германские генералы после 23 ноября 1939 г. знали, что их борьба не будет иметь близкого конца.
Но нужно было сперва победить Запад.
Гитлер сразу признал, что нейтралитет Бельгии не является препятствием. «В действительности, — сказал он, — никакого нейтралитета нет. Бельгия укреплена только против Германии, и у меня есть доказательства, что она находится в тайном соглашении с англо-французами».
Голландия больше смущала Гитлера. Расовая теория признавала голландцев за приморских немцев, и поэтому идеальным решением была бы мирная оккупация страны. «Во время предварительных совещаний, — говорит Браухич, — Гитлер заявил, что он будет считать территорию Голландии неприкосновенной, за исключением южного отростка у Маастрихта, о котором он надеялся договориться с правительством королевы. В октябре он простёр свои аппетиты до линии Гебра. Наконец он включил в свой план нападения понятие „крепость Голландия“, иными словами, всю страну».
После того, как территория была определена, предстояло определить план действий. Гитлер отказался от услуг Браухича и Главного Штаба и потребовал план от ОКВ.
«Иодль и я, — рассказывает Кайтель, — приготовили план к концу октября. Мы предполагали вести наступление левым крылом и дать решительную битву в Бельгии. Гитлер выслушал нас молча и потом заметил: „Вы пошли по стопам Шлиффена“. Затем он отпустил нас, добавив, что он подумает над планом.
Через несколько дней он нам объявил своё решение»:
С военной точки зрения, решение Гитлера было гениальным. Это был план нового Седана.
Личности, обновляющие методы войны, родятся редко. ОКВ поступили в этом случае как большинство Генеральных Штабов: оно мыслило по готовым образцам, главным образом, придерживаясь германской кампании 1914 г. Образцом послужил, быть может бессознательно, грандиозный фланговый манёвр, который чуть было не доставил победу армии Вильгельма. Но теперь ситуация была совершенно иная. Наступление через Бельгию уже не могло быть неожиданностью. Французы сосредотачивали своё внимание не на востоке, а на севере. Лучшие англо-французские части были расположены между морем и крепостью Мобеж. Повторение манёвра Шлиффена приводило к фронтальной битве, а не к окружению.
Наоборот, план Гитлера — внезапный прорыв фронта в центре при посредстве наступления через Люксембург — имел все шансы захватить врасплох Французский штаб, который был ещё консервативнее, чем германский.
«Иодль и я, — говорит Кайтель, — были поражены и пленены оригинальностью и смелостью стратегического замысла фюрера».
Ни один из германских генералов, — ни в Нюрнберге, ни в другом случае, — не заявил о своём участии в составлении этого плана. Все признавали, что он целиком принадлежал одному Гитлеру.
«Фюрер, — сказал Геринг, — вёл войну следующим образом: он давал общие директивы, а потом, когда он получал предложения от главнокомандующих, он их координировал, составлял общий план и комментировал его перед главными исполнителями.
«План кампании на Западе принадлежит исключительно ему. Он советовался с другими, но я должен сказать, что основная стратегическая идея была всецело его. Ему одному пришла в голову мысль прорыва в центре выигрыша всей кампании одной битвой. Он был очень одарён в стратегии.»
«Главный Штаб армии приготовил гораздо более посредственный план фронтальной битвы на Маасе.»
«Гитлеру также принадлежит идея применения парашютистов и воздушного десанта. — впервые в битве у Гента, потом у мостов на Маасе, у Мордрайка, Дортрехта и Роттердама. Он сам разработал операции внезапного захвата канала Альберта и форта Эбен Эмаель».
С самой юности он прилежно и даже страстно изучал великих классиков военного искусства: Мольтке, Шлиффена и, в особенности, Клаузевица. Он проштудировал все знаменитые кампании, в частности походы Фридриха II. Способность к схематизации и ориентации, которою он был наделён в высшей степени, помогла ему из множества деталей схватывать подлинный, простой и вечный смысл битв и кампаний. Он обладал интуицией, этим основным даром стратега. Он, единственный из германских военачальников, имел правильное представление о слабости противников и об упадке военной доктрины. И, наконец, его мощное воображение рисовало ему конкретно, живо и красочно возможности новейшей техники — танков и самолётов.
План Седана, — этот шедевр военного искусства, созданный штатским человеком, — явился зрелым плодом изучения, размышлений и дарования.
Кайтель, Иодль и Геринг дают несколько деталей того плана, который явился развитием идеи Гитлера. Главные силы германской армии были перемещены от Льежа по направлению к Седану. Единственная танковая дивизия, расположенная против Люксембурга, была усилена группой Гудериана и другими соединениями, что вместе составило три с половиной дивизии. Главный удар авиации был перемещен с севера Бельгии на равнину среднего течения Мааса. Несколько раз в течении зимы диспозиция была пересмотрена и переделана, но общий характер изменений был всегда один и от же: усиление центра, района Люксембурга и Седана.
«Мы достигли того, — говорит Иодль, — что к югу от линии Льеж-Намюр располагали в пять раз большими силами, чем к северу от нее». В мае девять танковых дивизий прорвались к Седану и только одна была в Голландии»
Гитлер сам установил конечную цель наступления: Аббевиль. Германские танки, сопровождаемые четырьмя единственными моторизованными пехотными дивизиями, должны были сделать этот пробег без остановки, не заботясь о тех частях, которые следовали за ними.
«Была, — говорит Иодль, — и возможность неудачи. Если б французская армия, не ввязываясь в бои в Бельгии, оставалась на месте и обернулась для контратаки к югу, то вся операция могла бы рухнуть». Гитлер пошёл на риск, т.к. находил французскую армию неспособною к манёврам, необходимым для перемены фронта и выигрыша битвы.

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11


  1. 5
  2. 4
  3. 3
  4. 2
  5. 1

(2 голоса, в среднем: 2.5 из 5)

Материалы на тему